<< Главная страница

Бернард Шоу. Первая пьеса Фанни





Легкая пьеса для маленького театра

ПРОЛОГ

Конец зала в старомодном загородном доме (Флоренс
Тауэрс, владелец - граф О'Дауда) отделен занавесом,
образуя сцену для любительского спектакля. Лакей в
великолепной испанской ливрее появляется перед
занавесом, с левой стороны от актеров.
Лакей (докладывает). Мистер Сесил Сэвоярд.

Сесил Сэвоярд входит; средних лет, во фраке и в пальто
на меху. Он удивлен, что никто его не встречает. Удивлен
и лакей.

О, простите, сэр! Я думал, что граф здесь. Да он и был здесь, когда я о
вас докладывал. Должно быть, он через сцену ушел в библиотеку.
Пожалуйста сюда, сэр. (Направляется к проходу между полотнищами
занавеса.) Сэвоярд. Подождите минутку.

Лакей останавливается.

В котором часу начинается спектакль? В половине девятого? Лакей. В девять, сэр. Сэвоярд. Прекрасно. Будьте добры, позвоните в гостиницу "Джордж", моей жене,
что спектакль начнется не раньше девяти. Лакей. Слушаю, сэр. Миссис Сесил Сэвоярд, сэр? Сэвоярд. Нет, миссис Уильям Тинклер. Не забудьте. Лакей. Миссис Тинклер, сэр. Слушаю, сэр.

Граф выходит из-за занавеса.

А вот и граф, сэр! (Докладывает). Мистер Сесил Сэвоярд, сэр. (Уходит.)
Граф О'Дауда (красивый мужчина лет пятидесяти, в изысканно элегантном
костюме, устаревшем на сто лет; приветливо улыбаясь, подходит, чтобы
пожать руку гостю). Прошу извинить меня, мистер Сэвоярд. Я вдруг
вспомнил, что все шкафы в библиотеке заперты; в сущности, они не
открывались с тех пор, как мы приехали из Венеции. Но ведь наши гости -
литераторы и, вероятно, будут широко пользоваться библиотекой. Вот я и
поторопился все отпереть. Сэвоярд. А-а-а... вы имеете в виду театральных критиков! М-да... Курительная
комната, полагаю, здесь есть? Граф. К их услугам мой кабинет. Дом, знаете ли, старомодный. Садитесь,
мистер Сэвоярд. Сэвоярд. Благодарю.

Они садятся.

(Глядя на вышедший из моды костюм графа, продолжает.) Я понятия не
имел, что вы сами участвуете в спектакле. Граф. Я не участвую. Этот костюм я ношу потому, что... но, пожалуй, я вам
все объясню, если это вас интересует. Сэвоярд. Разумеется. Граф. Видите ли, мистер Сэвоярд, я - как бы чужестранец в вашем мире. Смею
сказать, я отнюдь не современный человек. И в сущности, не англичанин:
мой род ирландский, всю жизнь я прожил в Италии, преимущественно в
Венеции, и даже титул мой иностранный: я граф Священной Римской
империи. Сэвоярд. А где это? Граф. В настоящее время - нигде. Только воспоминание и идеал.

Сэвоярд почтительно склоняет голову перед идеалом.

Но я отнюдь не мечтатель. Я не довольствуюсь прекрасными грезами, мне
нужны прекрасные реальности. Сэвоярд. Хорошо сказано! Я вполне с вами согласен, если только их можно
найти. Граф. А почему бы их не найти? Трудность заключается не в том, что
прекрасных реальностей нет, мистер Сэвоярд. Трудность в том, что очень
немногие из нас узнают их, когда мы их видим. Мы унаследовали от
прошлого великую сокровищницу прекрасного - нетленные шедевры поэзии,
живописи, скульптуры, архитектуры, музыки, изысканный стиль одежды,
мебели, убранства домов... Мы можем созерцать эти сокровища! Можем
воспроизвести многие из них! Можем купить несколько неподражаемых
оригиналов! Мы можем выключить девятнадцатый ве... Сэвоярд (поправляет его). Двадцатый. Граф. Век, который я выключаю, для меня всегда будет девятнадцатый, так же
как вашим национальным гимном всегда останется "Боже, храни королеву",
сколько бы королей ей ни наследовало. Англию я нашел оскверненной
индустриализмом. Ну что ж! Я поступил, как Байрон: я попросту отказался
в ней жить. Помните слова Байрона: "Я уверен, что кости мои не обретут
покоя в английской могиле и мой прах не смешается с землей этой страны.
Мне кажется, я бы сошел с ума на смертном одре при одной мысли, что у
кого-либо из моих друзей хватит низости перевезти мой труп на
английскую землю. Даже ее червей я бы не стал кормить, будь это в моей
воле". Сэвоярд. Неужели Байрон это сказал? Граф. Да, сэр, сказал. Сэвоярд. Это на него не похоже. Одно время я очень часто с ним встречался. Граф. Вы? Как же это могло быть? Вы слишком молоды. Сэвоярд. Ну конечно, я был еще молокосос. Но я участвовал в постановке
"Наших мальчиков". Граф. Дорогой сэр, это не тот Байрон! Лорд Байрон - поэт. Сэвоярд. Ах, простите! Я думал, вы говорите об известном Байроне. Так,
значит, вы предпочитаете жить за границей? Граф, Англию я нахожу уродливой и пошлой. Ну что ж, я в Англии не живу.
Современные дома я нахожу уродливыми: я в них не живу; у меня есть
дворец на Grand canal. Современную одежду я нахожу прозаической: я не
ношу ее, вернее, ношу только вне дома. Гнусавая лондонская речь
оскорбляет мой слух: я живу там, где ее не слышно, говорю по-итальянски
и слушаю итальянскую речь. Бетховен, по моему мнению, груб и неистов, а
Вагнер лишен смысла и отвратителен. Я их не слушаю. Я слушаю Чимарозу,
Перголези, Глюка и Моцарта. Ничего не может быть проще, сэр. Сэвоярд. Конечно, если ваши средства это позволяют. Граф. Средства! Дорогой мистер Сэвоярд, если вы обладаете чувством
прекрасного, вы можете устроить для себя земной рай в Венеции за
полторы тысячи фунтов в год, тогда как наши вульгарные
промышленники-миллионеры тратят двадцать тысяч на развлечения,
достойные маркеров. Могу вас уверить, что по современным масштабам - я
человек небогатый. Однако я всегда имел лучшее, что может дать жизнь.
Мне посчастливилось: у меня красивая и очаровательная дочь; и поскольку
это от меня зависело, сэр, она не видела ни одного безобразного
зрелища, не слышала ни одного безобразного звука. И уж конечно, она
никогда не носила безобразных платьев и не прикасалась к грубой пище и
плохому вину. Она жила во дворце, а ее детской коляской была гондола.
Теперь вы знаете, что мы за люди, мистер Сэвоярд. И можете себе
представить, как мы живем здесь. Сэвоярд. Так сказать, вдали от всего? Да? Граф. Вдали от всего! Вдали от чего, сэр? Сэвоярд. Ну... от всего. Граф. Вдали от копоти, тумана, грязи и восточного ветра, вдали от
вульгарности и уродства, лицемерия и жадности, суеверий и глупости! Да,
вдали от этого всего! Но в ярком солнечном свете, в зачарованной
стране, которая открыта только великим художникам, - в священной стране
Байрона, Шелли, Браунингов, Тернера и Раскина. Вы не завидуете мне,
мистер Сэвоярд? Сэвоярд. Кое-кому приходится, знаете ли, жить в Англии хотя бы только для
того, чтобы жизнь здесь не замирала. А кроме того, - но заметьте, я не
говорю, что это плохо с точки зрения высокого искусства и так далее...
кроме того, я лично от такой жизни через три недели впал бы в
меланхолию. Впрочем, я рад, что вы мне это сказали: теперь я понимаю,
почему вы не вполне ориентируетесь в Англии. Кстати, ваша дочь,
надеюсь, осталась довольна? Граф. Кажется, она довольна. Она мне говорила, что присланные вами актеры
прекрасно справляются со своими ролями и с ними очень приятно работать.
Насколько мне известно, на первых репетициях у нее были какие-то
затруднения с джентльменом, которого вы называете режиссером, но только
потому, что он не читал пьесы, а как только он разузнал, в чем там
дело, все пошло гладко. Сэвоярд. А вы сами разве не бывали на репетициях? Граф. О нет! Мне было запрещено даже встречаться с актерами. Могу вам
сообщить только одно: герой-француз.

Сэвоярд слегка шокирован.

Я ее просил не выводить героя-англичанина. Вот все, что мне известно.
(С грустью.) Со мною даже о костюмах не советовались, хотя здесь, мне
кажется, я бы мог быть полезен. Сэвоярд (в недоумении). Да ведь никаких костюмов нет. Граф (потрясенный). Как! Нет костюмов! Неужели вы хотите сказать, что это
современная пьеса? Сэвоярд. Не знаю. Не читал. Я передал ее Билли Бэрджойсу - это режиссер - и
предоставил ему выбор актеров и все прочее. Но заказывать костюмы
пришлось бы мне, если бы они были нужны. Их нет. Граф (успокаиваясь и улыбаясь). Понимаю! Костюмы она взяла на себя. Она
знаток по части красивых костюмов. Кажется, я могу вам обещать, мистер
Сэвоярд, что вы увидите балет с картины Ватто, в стиле Людовика
Четырнадцатого. Героиней будет изысканная Коломбина, ее возлюбленным -
изящный Арлекин, ее отцом - колоритный Панталоне, а лакеем, который
водит за нос отца и устраивает счастье влюбленных, - гротескный, но
обладающий вкусом Пульчинелле, или Маскариль, или Сганарель. Сэвоярд. Понимаю! Три мужские роли, затем шут и полисмен - всего пять. Вот
почему вам понадобилось пять мужчин в труппе. Граф. Дорогой сэр, неужели вы предположили, что я говорю об этом вульгарном,
безобразном, глупом, бессмысленном, порочном и вредном зрелище - об
арлекинаде из английской рождественской пантомимы девятнадцатого века?
В конце концов, что это, как не дурацкая попытка идти по стопам
гениального Гримальди, который имел такой успех сто лет назад? Моя дочь
понятия не имеет о подобных вещах. Я говорил о грациозных и
очаровательных гротесках итальянской и французской сцены семнадцатого и
восемнадцатого веков. Сэвоярд. Ах, простите! Совершенно согласен с вами: арлекинады - вздор. От
них отказались во всех хороших театрах. Но из слов Билли Бэрджойса я
понял, что ваша дочь прекрасно здесь ориентируется и видела много пьес.
Он понятия не имел о том, что она все время жила в Венеции. Граф. О, не все время! Я забыл сказать, что два года назад моя дочь
рассталась со мной, чтобы закончить образование в Кембридже. Я сам
учился в Кембридже. Конечно, в мое время там не было женщин, но мне
казалось, что если дух восемнадцатого века еще сохранился где-нибудь в
Англии, то только в Кембридже. Месяца три назад она в письме спросила
меня, хочу ли я сделать ей подарок ко дню рождения. Конечно, я ответил
утвердительно; и тогда она меня удивила и обрадовала: она сообщила, что
написала пьесу и просит разрешить ей исполнение этой пьесы в домашнем
кругу силами профессиональных актеров и в присутствии профессиональных
критиков. Сэвоярд. Да, вот это-то меня и поразило. Пригласить труппу для спектакля в
домашнем кругу - задача несложная, это делается довольно часто; но
пригласить критиков - вот это было ново! Я просто не знал, как взяться
за дело. Они никогда не получают таких приглашений, и, стало быть, у
них нет агентов. Вдобавок, я понятия не имел, сколько им предложить. Я
знал, что они берут меньше, чем актеры, у них ангажементы на большие
сроки - иногда на сорок лет, - но это не имеет отношения к данному
случаю, когда речь идет о случайной работе. А затем - критиков такое
множество! На премьеры они расхватывают все кресла в первых рядах, вы
для родной матери не найдете приличного билета. И нужно целое
состояние, чтобы пригласить всю ораву. Граф. Конечно, я и не помышлял о том, чтобы звать всех. Только нескольких,
первоклассных знатоков театра. Сэвоярд. Вот именно! Вы хотите выслушать всего несколько отзывов, так
сказать характерных. Из сотни рецензий всегда найдется не больше
четырех, непохожих на остальные. Ну-с, так вот я и раздобыл для вас
нужную четверку. А как вы думаете, сколько это мне стоило? Граф (пожимая плечами). Не имею ни малейшего представления. Сэвоярд. Десять гиней плюс расходы. Эту десятку пришлось дать Флонеру
Банелу. На меньшее он бы не пошел. А запросил он пятьдесят. Я должен
был дать ему десять, потому что, если бы не пришел он, не пришли бы и
другие. Граф. Но как же остальные, если мистер Фланел... Сэвоярд (шокированный). Флонер Банел!.. Граф. ...если мистер Банел получил все десять гиней? Сэвоярд. О, это я уладил! Так как спектакль великосветский, то прежде всего
я пошел к Тротеру. Граф. Ах, вот как! Я очень рад, что вы получили согласие мистера Тротера. Я
читал его "Веселые впечатления". Сэвоярд. Видите ли, я его немножко побаивался. Он не из тех, кого я называю
доступными, и сначала он держал себя довольно холодно. Но когда я ему
все объяснил, сказал, что ваша дочь... Граф (с беспокойством перебивая). Надеюсь, вы не сказали, что она автор
пьесы? Сэвоярд. Нет, это хранится в глубокой тайне. Я сказал только, что ваша дочь
просила поставить настоящую пьесу настоящего автора и с настоящим
критиком и прочими аксессуарами. Как только я упомянул о дочери, он
стал шелковым. У него самого есть дочь. Он и слышать не хотел о плате!
Пожелал прийти только для того, чтобы доставить ей удовольствие.
Обнаружил человеческие чувства. Я был изумлен. Граф. Чрезвычайно любезно с его стороны. Сэвоярд. Затем я отправился к Воэну; он вдобавок и музыкальный критик, - а
вы говорили, что, по вашему мнению, там есть музыка. Я ему сказал,
что Тротеру будет скучно без него, и он, молодчина, тотчас же обещал
приехать. Затем я подумал, что вам захочется видеть у себя одного из
самых передовых - из тех ребят, которые смотрят последние новинки и
клянутся, что это старомодно. И я залучил Гилберта Гона. Словом,
четверка хоть куда! Кстати (взглянув на часы), они сейчас придут. Граф. До их прихода, мистер Сэвоярд, не можете ли вы сообщить мне
какие-нибудь сведения о них? Это помогло бы мне поддерживать с ними
беседу. В Англии, как вы изволили заметить, я держусь вдали от всего
этого и могу, по неведению, сказать что-нибудь бестактное. Сэвоярд. Что бы вам такое сообщить? Так как англичан вы не любите, то вряд
ли вы споетесь с Тротером: он англичанин до мозга костей. Счастлив
только в Париже и по-французски говорит до того безупречно, что, стоит
ему раскрыть рот, в нем немедленно узнают англичанина. Очень остроумен
и тому подобное. Делает вид, будто презирает театр, и говорит, что люди
слишком носятся с искусством.

Граф крайне возмущен.

Но, понимаете ли, это он только из скромности, ведь искусство - его
специальность... и, пожалуйста, не дразните его Аристотелем. Граф. Почему бы я стал его дразнить Аристотелем? Сэвоярд. Ну, этого я не знаю, но так уж принято его дразнить. Впрочем, вы с
ним поладите: он человек светский и неглупый. Но вот с Воэном следует
быть осторожным. Граф. В каком смысле, разрешите спросить? Сэвоярд. Видите ли, Воэн лишен чувства юмора, и, если вы с ним шутите, он
думает, будто вы умышленно его оскорбляете. Заметьте: это не значит,
что он не понимает шутки. Нет, шутку он понимает, но она ему неприятна.
От комической сцены ему становится тошно, он уходит из театра сам не
свой и шельмует всю пьесу. Граф. Не кажется ли вам, что это очень серьезный недостаток для человека его
профессии? Сэвоярд. Еще бы! Но Воэн честен, он не заботится о том, нравится ли
кому-нибудь то, что он говорит, или не нравится. А вам нужен хоть один
человек, который будет говорить то, чего никто другой не скажет. Граф. Мне кажется, что в данном случае принцип разделения труда проведен
слишком основательно - как будто честность и прочие качества
несовместимы. А можно узнать. какова специальность мистера Гона? Сэвоярд. Гон - интеллигент. Граф. А разве не все они интеллигенты? Сэвоярд. Что вы! Боже сохрани! Вы должны быть осторожны в этом отношении. Я
бы не хотел, чтобы меня кто-нибудь назвал интеллигентом; и вряд ли это
придется по вкусу хоть одному англичанину! Интеллигенты, знаете ли, в
счет не идут, но тем не менее важно их залучить. Гон - из молодых
интеллигентов. Он сам пишет пьесы. Он полезен, потому что разносит
старых интеллигентов, которые ему мешают. Но можете мне поверить, что
ни один из этих трех молодчиков, в сущности, не имеет значения. Флонер
Банел - вот кто вам нужен. Банел - действительно представитель
английских зрителей. Если пьеса ему нравится, можно поручиться, что она
понравилась бы и сотне тысяч лондонцев, узнай они только о ней.
Вдобавок, Банел знаком с закулисной стороной театра. Мы его знаем, и он
нас знает. Он знает все входы и выходы, знает, чего хочет, знает, о чем
говорит. Граф (с легким вздохом). Должно быть, умудрен годами и опытом? Сэвоярд. Годами! Я бы ему дал двадцать лет, никак не больше. Но в конце
концов, это ведь работа не для стариков, не так ли? Быть может, Банел и
не задирает нос, как Тротер и прочие, но к нему я прислушиваюсь больше,
чем к кому бы то ни было в Лондоне. Он рядовой обыватель, - а это как
раз то, что вам нужно. Граф. Я готов пожалеть, что вы не удовлетворили требование этого
джентльмена. Я охотно заплатил бы пятьдесят гиней за здравое суждение.
Как бы он не подумал, что его обсчитали! Сэвоярд. Пусть думает. Это уже чересчур - запрашивать пятьдесят. В конце
концов, кто он такой? Всего-навсего газетчик. Это для него большая
удача - заработать десять гиней. Я уверен, что за такую же точно работу
он частенько брал полфунта.

Фанни О'Дауда стремительно выходит из-за занавеса; она
возбуждена и нервничает. Девятнадцатилетняя девушка в
платье той же эпохи, что и костюм отца.
Фанни. Папа, приехали критики! Один из них в треуголке и со шпагой, как...
(Замечает Сэвоярда.) Ах, простите! Граф. Это мистер Сэвоярд, твой импресарио, моя милая. Фанни (протягивая руку). Здравствуйте. Сэвоярд. Очень рад познакомиться с вами, мисс О'Дауда. Пусть треуголка вас
не пугает. Тротер - член нового Академического комитета. Он уговорил их
там ввести мундиры, как во Французской академии, а я попросил его
явиться в мундире. Лакей (докладывает). Мистер Тротер, мистер Воэн, мистер Гон, мистер Флонер
Банел.

Входят четыре критика. Тротер - в мундире, со шпагой и
треуголкой; ему лет пятьдесят. Воэну - сорок. Гону -
тридцать. Флонеру Банелу - двадцать, и он резко
отличается от остальных: в тех можно с первого взгляда
узнать профессионалов, Банел - человек, не нашедший себе
применения в коммерции; он ухитряется зарабатывать на
жизнь благодаря своеобразному мужеству, которое делает
его беззаботным, веселым и дерзким, а этому мужеству
помогает некоторая способность к писательству, тогда как
удобное невежество и отсутствие интуиции скрывают от
него все опасности и унижения, страх перед которыми
сковывает людей более тонких. Граф радушно идет им
навстречу.
Сэвоярд. Граф О'Дауда, джентльмены. Мистер Тротер. Тротер (глядя на костюм графа). Я имею удовольствие приветствовать коллегу? Граф. Нет, сэр. У меня нет никаких прав на этот костюм, если не считать, что
любовь к прекрасному дает мне право одеваться красиво. Добро
пожаловать, мистер Тротер.

Тротер кланяется на французский манер.
Сэвоярд. Мистер Воэн. Граф. Как поживаете, мистер Воэн? Воэн. Прекрасно. Благодарю. Сэвоярд. Мистер Гон. Граф. Очень рад познакомиться с вами, мистер Гон. Гон. Очень приятно. Сэвоярд. Мистер Флонер Банел. Граф. Благодарю вас, что вы согласились прийти, мистер Банел. Банел. Не стоит благодарности. Граф. Джентльмены, это моя дочь.

Все кланяются.

Мы глубоко признательны вам, джентльмены, за то, что вы столь любезно
согласились потворствовать ее капризу.

Звонок - переодеваться к обеду. Граф смотрит на часы.

Переодеваться к обеду, джентльмены! Наш спектакль начнется в девять, и
я вынужден был немного передвинуть обеденный час. Разрешите проводить
вас в ваши комнаты?

Он выходит, за ним все мужчины, кроме Тротера, которого
задерживает Фанни.
Фанни. Мистер Тротер, я хочу кое-что сказать вам об этой пьесе. Тротер. Это не полагается. Вы не должны суфлировать критику... Фанни. О, у меня и в мыслях не было повлиять на вашу оценку... Тротер. Но вы это делаете, вы влияете на меня самым возмутительным образом!
Вы меня приглашаете в этот прекрасный дом, где я буду наслаждаться
прекрасным обедом, а перед самым обедом меня отводит в сторону
прекрасная молодая леди, чтобы потолковать о пьесе. Можно ли ждать
после этого, что я буду беспристрастен? Упаси меня бог выступить в роли
судьи или посягнуть на большее, чем простой отчет о своих впечатлениях!
Но и на мои впечатления можно влиять, - и в данном случае вы на них
влияете без зазрения совести. Фанни. Не пугайте меня, мистер Тротер, я и так нервничаю. Если бы вы знали,
каково мне! Тротер. Вполне понятно: это ваш первый прием, ваше первое выступление в
Англии в роли хозяйки. Но вы прекрасно справляетесь со своей ролью. Не
волнуйтесь. Все нюансы безупречны. Фанни. Как мило, что вы так говорите, мистер Тротер. Но не это меня
беспокоит. Дело в том, что мой отец будет ужасно шокирован пьесой. Тротер. С прискорбием должен сказать, что ничего необычайного в этом нет.
Добрая половина всех молодых леди в Лондоне занимается тем, что водит
своих отцов на спектакли, которые не подобает смотреть пожилым людям. Фанни. Ах, мне это неизвестно, но вы не понимаете, как это может повлиять на
папу. Вы не так невинны, как он. Тротер (протестуя). Дорогая леди... Фанни. Я говорю не о морали: всякий, кто читал ваши статьи, знает, что вы
невинны, как агнец. Тротер. Что?! Фанни. Ну конечно, мистер Тротер! Я неплохо узнала жизнь с тех пор, как
приехала в Англию, и могу вас уверить: вы сущий младенец, милый,
добрый, благонамеренный, остроумный, очаровательный, и все-таки -
крошечный ягненок в мире волков. Кембридж уже не тот, каким он был при
моем отце. Тротер. Однако, скажу я вам! Фанни. Вот именно! Это одна из наших рубрик в Кембриджском фабианском
обществе. Тротер. Какие рубрики? Не понимаю. Фанни. Мы распределяем наших старых тетушек по категориям. И одна из
категорий называется "Однако, скажу я вам". Тротер. Я беру назад "однако, скажу я вам". Вместо этого я говорю: "Черт бы
побрал моих кошек!" Нет: "Черт бы побрал моих котят!" Заметьте, мисс
О'Дауда, - котят! Я готов повторить еще раз, наперекор всему
Кембриджскому фабианскому обществу, - котят! Дерзких маленьких котят!
Черт бы их побрал! Их надо отшлепать. Я догадываюсь, что лежит у вас на
совести. Вы заманили меня на одну из тех пьес, в которых члены
фабианских обществ обучают своих бабушек искусству доить уток. А теперь
вы боитесь, что ваш отец будет шокирован. Ну что ж, я надеюсь, так оно
и будет! И если он спросит моего мнения, я ему порекомендую отшлепать
вас хорошенько и отправить спать! Фанни. Это одна из ваших чудеснейших литературных поз, мистер Тротер, но на
меня она не действует. Я, видите ли, лучше вас знаю, что вы собой
представляете. Мы вас основательно проанализировали в Кембридже, а вы
себя никогда не анализировали, правда? Тротер. Я... Фанни. Ну конечно не анализировали. Стало быть, и нечего вам со мной
тротерствовать. Тротер. Тротерствовать! Фанни. Да, как это называется у нас в Кембридже. Тротер. Не будь это самым откровенным театральным штампом, я бы сказал: "К
черту Кембридж!" Но лучше уж я отправлю к черту своих котят. А теперь
разрешите вас предостеречь: если вы намерены быть очаровательной,
здоровой молодой англичанкой - я могу попасться на вашу удочку. Если же
вы намерены быть сварливой бесполой фабианкой - я буду обращаться с
вами, как с человеком, равным мне по уму, как обращался бы с мужчиной. Фанни (с обожанием). А как мало мужчин, равных вам по уму, мистер Тротер! Тротер. От этого мне не легче. Фанни. О нет! Почему вы так говорите? Тротер. Разрешите вам напомнить, что сейчас будет звонок к обеду. Фанни. Ну так что же? Мы оба готовы. А я вам еще не сказала, что мне от вас
нужно. Тротер. И не склонили меня исполнить вашу просьбу разве что из чистого
великодушия. Ну, в чем же дело? Фанни. Я нисколько не боюсь, что эта пьеса явится для моего отца моральным
шоком. Ему полезно получать моральные шоки. Единственное, что молодежь
может сделать для стариков, - это шокировать их и приближать к
современности. Но эта пьеса должна шокировать его как художника, вот
что меня пугает! Из-за моральных разногласий пропасть между нами не
разверзнется - рано или поздно он мне все простит; но в области
искусства он не пойдет на уступки. Я не смею признаться ему, что люблю
Бетховена и Вагнера. Что касается Штрауса, то, услышь он три такта из
"Электры" - и между нами все кончено! А вас я хочу попросить вот о чем:
если он очень рассердится, если будет возмущен пьесой - пьеса-то ведь
современная, - скажите ему, что это не моя вина, что и стиль ее, и
композиция, и все прочее считаются теперь самым высоким искусством.
Скажите, что автор написал ее так, как полагается писать для
репертуарных театров самого высокого разряда, - вы понимаете, какие
пьесы я имею в виду? Тротер (настойчиво). Я, кажется, понимаю, какого рода представления вы
имеете в виду. Но, пожалуйста, не называйте их пьесами. Я не считаю
себя непогрешимым, но, во всяком случае, я доказал, что эти
произведения, как их ни назови, конечно не пьесы. Фанни. Авторы и не называют их пьесами. Тротер (с жаром). Мне известно, что один автор - со стыдом признаюсь, это
мой личный друг - без стеснения прибегает к трусливой уловке: называет
их диалогами, дискуссиями и так далее, с явным намерением избегнуть
критики. Но меня такими фокусами не обезоружить! Я говорю, что это не
пьесы. Если хотите - диалоги, быть может, изображение характеров - в
особенности характера самого автора. Пожалуй - беллетристика, но с той
оговоркой, что здесь выводятся иногда реальные лица и, стало быть,
нарушается святость частной жизни. Но только не пьесы. Нет! Не пьесы!
Если вы с этим не согласны, я не могу продолжать наш разговор. Я к
этому отношусь серьезно. Это вопрос принципиальный. И прежде чем мы
продолжим наш разговор, я должен вас спросить, мисс О'Дауда, считаете
ли вы эти произведения пьесами? Фанни. Уверяю вас, не считаю. Тротер. Без всяких оговорок? Фанни. Без всяких оговорок. Я терпеть не могу пьес. Тротер (разочарованный). Это последнее замечание все дело портит. Вы
восхищаетесь этим... этим новым театральным жанром? Он вам нравится? Фанни. А вам? Тротер. Конечно нравится. Неужели вы меня за дурака принимаете? Думаете, что
я предпочитаю популярные мелодрамы? Да разве я не писал самых
похвальных рецензий? Но повторяю - это не пьесы. Не пьесы! Я ни секунды
не могу остаться в этом доме, если мне хотят подсунуть под видом пьесы
нечто, имеющее хотя бы отдаленное сходство с этими подделками. Фанни. Я вполне согласна с тем, что это не пьесы. Я только прошу вас сказать
моему отцу, что в наше время пьесы - это не пьесы. Во всяком случае, не
пьесы в том смысле, какой вы придаете этому слову. Тротер. А, вы опять о том же! Не в том смысле, какой я придаю этому слову!
Вы думаете, что моя критика - только субъективное впечатление, что... Фанни. Вы сами всегда это говорили. Тротер. Простите, не по этому поводу. Если бы вы получили классическое
образование... Фанни. Да я получила его! Тротер. Вздор! Это в Кембридже-то? Если бы вы учились в Оксфорде, вы бы
знали, что точное и научное определение пьесы существует уже две тысячи
двести шестьдесят лет. Когда я говорю, что такой вид увеселений - не
пьесы, я употребляю это слово в том смысле, какой был дан ему на все
времена бессмертным Стагиритом. Фанни. А кто такой Стагирит? Тротер (потрясенный). Вы не знаете, кто был Стагирит? Фанни. Простите! Никогда о нем не слыхала. Тротер. Вот оно - кембриджское образование! Ну-с, дорогая леди, я в
восторге, что есть вещи, которых вы не знаете. И я не намерен вас
портить, рассеивая невежество, каковое, по моему мнению, чрезвычайно
идет вашему возрасту и полу. Стало быть, мы на этом покончим. Фанни. Но вы обещаете сказать папе, что очень многие пишут такие же пьесы,
как эта, и мой выбор был продиктован не одной только жестокостью? Тротер. Решительно не знаю, что именно я скажу вашему отцу о пьесе, пока не
видел пьесы. Но могу вам сообщить, что я ему скажу о вас. Я скажу, что
вы глупенькая молодая девушка, что вы попали в сомнительную компанию и
что чем скорее он вас возьмет из Кембриджа и Фабианского общества, тем
лучше. Фанни. Как забавно, когда вы пытаетесь играть роль сурового отца! В
Кембридже мы вас считаем bel esprit, [Утонченным (франц.)] остряком,
безответственным, аморальным парижанином, tres chic.[Шикарным (франц.)] Тротер. Меня? Фанни. Есть даже Тротеровский кружок. Тротер. Да что вы говорите?! Фанни. Они увлекаются приключениями и называют вас Арамисом. Тротер. Да как они смеют! Фанни. Вы так чудесно высмеиваете серьезных людей. Ваша insouciance.
[Небрежная манера (франц.)] Тротер (вне себя). Не говорите со мной по-французски: это неподобающий язык
для молодой девушки. О боже! Как могло случиться, чтобы невинные шутки
были так ужасно истолкованы? Всю жизнь я старался быть простым,
искренним, скромным и добрым. Моя жизнь безупречна. Я поддерживал
цензуру, презирая насмешки и оскорбления. И вдруг мне говорят, что я
центр аморализма! Современного распутства! Высмеиваю самое святое!
Ницшеанец! Чего доброго, еще и шовианец!!! Фанни. Мистер Тротер, неужели вы хотите сказать, что вы действительно на
стороне серьезных людей? Тротер. Конечно, я на стороне серьезных людей. Как вы смеете задавать мне
такой вопрос? Фанни. Так почему же вы их не поддерживаете? Тротер. Я их поддерживаю, но, разумеется, стараюсь не попадать в смешное
положение. Фанни. Как! Вы не хотите даже ради великого дела оказаться в смешном
положении? О мистер Тротер, это vieux jeu. [Устарело (франц.)] Тротер (кричит на нее). Не говорите по-французски! Я этого не допущу! Фанни. Но боязнь показаться смешным ужасно устарела. Кембриджское Фабианское
общество... Тротер. Я вам запрещаю упоминать о Фабианском обществе. Фанни. Его девиз: "Ты не научишься кататься на коньках, если боишься быть
смешным". Тротер. На коньках! При чем тут коньки? Фанни. Я не кончила. А дальше так: "Лед жизни скользок". Тротер. Лед жизни! Скажите пожалуйста! Вы бы лучше ели мороженое и этим
развлекались. Больше ни слова не хочу слышать!

Входит граф.
Граф. Дорогая моя, мы ждем в гостиной. Неужели ты все это время задерживала
мистера Тротера? Тротер. Ах, простите! Я должен привести себя в порядок. Я... (Поспешно
уходит.) Граф. Милая, ты должна была бы сидеть в гостиной. Тебе не следовало
удерживать его здесь. Фанни. Знаю. Не брани меня. Мне нужно было сказать ему очень важную вещь. Граф. Я посажу его рядом с тобой. Фанни. Да, пожалуйста, папа. Ох, я надеюсь, что все сойдет хорошо. Граф. Да, милочка, конечно. Идем! Фанни. Один вопрос, папа, пока мы одни. Кто такой Стагирит? Граф. Стагирит! Неужели ты не знаешь? Фанни. Понятия не имею. Граф. Стагирит - это Аристотель. Кстати, не упоминай о нем в разговоре с
мистером Троте ром.

Идут в столовую

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Дом в Дэнмарк-хилле. В столовой пожилая леди завтракает
и читает газету. Она сидит в конце обеденного стола.
Против нее, на другом конце стола, свободный стул; за
стулом - камин. Рядом с камином, ближе к задней
стене,- дверь. Рядом с ведерком для угля - кресло.
Посредине задней стены - буфет, стоящий параллельно
столу. Обстановку столовой довершают стулья, выстроенные
вдоль стен, и детская качалка в том конце комнаты, где
сидит леди. Леди - благодушная особа. Ее муж, мистер
Робин Гилби, отнюдь не благодушный, неистово врывается в
комнату с письмом в руке.
Гилби (скрежеща зубами). Нечего сказать, веселенькая история. Это... черт... Миссис Гилби (перебивает). Пожалуйста, не продолжай. Что бы там ни
случилось, руганью все равно не поможешь. Гилби (с горечью). Да, конечно, сваливаешь, по своему обыкновению, вину на
меня! Заступаешься за своего сына! (Падает на стул против нее.) Миссис Гилби. Когда он ведет себя хорошо, он - твой сын. Когда плохо - мой.
Ты что-нибудь узнал о нем? Гилби. Не хотелось бы говорить тебе. Миссис Гилби. Ну так не говори. Должно быть, его нашли. Это, во всяком
случае, утешительно. Гилби. Нет, его не нашли. Мальчик, может быть, лежит на дне реки, а тебе и
дела нет! (Слишком взволнованный, чтобы сидеть спокойно, встает и
мечется по комнате.) Миссис Гилби. А что это у тебя в руке? Гилби. Я получил письмо от монсеньора Грэнфела из Нью-Йорка. Он порывает с
нами. Не желает поддерживать знакомство. (Злобно поворачивается к ней.)
Веселенькая история, не правда ли? Миссис Гилби. Но почему? Гилби (идет к своему стулу.) Откуда мне знать, почему? Миссис Гилби. А что он пишет? Гилби (садится и сердито надевает очки). Вот что он пишет: "Дорогой мистер
Гилби. Весть о Бобби последовала за мной через Атлантический океан и
дошла до меня только сегодня. Боюсь, что он неисправим. Мой брат, как
вы легко можете себе представить, считает, что эта последняя эскапада
перешла все границы. Да и мое мнение таково. Бобби нужно дать
почувствовать, что подобные выходки не проходят безнаказанно..." "Как
вы легко можете себе представить"! А мы знаем не больше, чем
новорожденный младенец! Миссис Гилби. Что он еще пишет? Гилби. "Мне кажется, моему брату есть в чем и себя упрекнуть, и, стало быть,
говоря между нами, я думаю со временем простить Бобби, сделав ему
соответствующее внушение. Но сейчас нужно дать ему понять, что он в
немилости и наши добрые отношения кончились. Остаюсь преданный вам..."
(Снова не может справиться с волнением.) Хорошее дело - получить
пощечину от человека, занимающего такое положение! И этим я обязан
твоему сыну! Миссис Гилби. А я нахожу, что это очень милое письмо. Ведь он, в сущности,
говорит тебе, что только притворяется возмущенным и делает это для
блага Бобби. Гилби. О, прекрасно! Можешь вставить письмо в рамку и повесить над камином,
как диплом. Миссис Гилби. Не говори глупостей, Роб. Ты лучше радовался бы, что мальчик
жив. Ведь уже неделя, как он пропал. Гилби. Неделя! Ты хочешь сказать - две недели. Что за бесчувственная
женщина! Вчера минуло четырнадцать дней. Миссис Гилби. Ах, не говори так! Четырнадцать дней, как будто мальчик сидит
в тюрьме! Гилби. Откуда ты знаешь, что он не в тюрьме? У меня так расстроены нервы,
что я даже этому готов поверить. Миссис Гилби. Не болтай чепухи, Роб. Бобби, как и всякий мальчик, может
попасть в беду, но он не способен на низость.

Входит Джогинз, лакей, с визитной карточкой на подносе.
Джогинз - немного мрачный человек лет тридцати пяти,
если не старше; красив, хорошие манеры, железная
выдержка.
Джогинз (подавая поднос мистеру Гилби). Леди хочет видеть родителей мистера
Бобби, сэр. Гилби (указывая на миссис Гилби). Вот родительница мистера Бобби. Я от него
отрекаюсь. Джогинз. Слушаю, сэр. (Подает поднос миссис Гилби.) Миссис Гилби. Не обращайте внимания на хозяина, Джогинз, он это не серьезно.
(Берет визитную карточку и читает.) Однако! Гилби. Ну, что еще случилось? Миссис Гилби (читает). "Мисс Д. Дилейни. Милочка Дора". Тут так и написано -
в скобках. Что это за особа, Джогинз? Гилби. Какой ее адрес? Миссис Гилби. Вест Сэкюлер-роуд. Это респектабельный район, Джогинз? Джогинз. Очень многие респектабельные люди живут на Вест Сэкюлер-роуд,
мадам, но адрес еще не является гарантией респектабельности. Гилби. Так вот до чего он докатился! Миссис Гилби. Не торопись с выводами, Роб. Ведь ты ничего не знаешь.
(Джогинзу.) Эта особа - леди, Джогинз? Вы понимаете, о чем я говорю? Джогинз. В том смысле, в каком вы употребляете это слово, - нет, мадам. Миссис Гилби, Все-таки попытаюсь, не удастся ли мне что-нибудь узнать от
нее. (Джогинзу.) Просите ее. Роб, ты не возражаешь? Гилби. Не возражаю, если ты не убежишь, оставив меня с ней наедине. (Встает
и занимает наблюдательный пост на коврике перед камином.)

Джогинз выходит.
Миссис Гилби. Интересно, что ей нужно. Роб. Гилби. Если ей нужны деньги, она их не получит. Ни единого фартинга.
Веселенькая история - все видят ее у нашего подъезда! Одна надежда, что
она сообщит нам что-нибудь о мальчике, иначе я приказал бы Джогинзу
выбросить эту девку на улицу. Джогинз (возвращается и докладывает). Мисс Дилейни. (Ждет приказания, чтобы
подать гостье стул.)

Мисс Дилейни входит. Смешливая молодая особа. миловидная
и в сногсшибательном костюме. Она так приветлива и
непосредственна, что единственное средство удержать ее
на расстоянии - это вышвырнуть за дверь.
Дора (сразу переходя на интимный тон и выступая на середину комнаты). Как
поживаете? Я приятельница Бобби. Как-то, в минуту откровенности, он мне
все рассказал о вас. Конечно, в полицейском суде он скрыл, кто он
такой. Гилби. В полицейском суде? Миссис Гилби (опасливо поглядывая на Джогинза). Те... Джогинз, подайте стул. Дора. Ох, я уже все выболтала! (Одобрительно рассматривает Джогинза, когда
тот ставит для нее стул между столом и буфетом.) Но он молодчина, сразу
видно. (Берет его за пуговицу.) Ведь вы не разболтаете там, внизу?
Правда, старина? Джогинз. Господа могут положиться на меня. (Уходит.) Дора (грациозно усаживается). Понятия не имею, что вы мне скажете. Я, знаете
ли, никакого права не имела приходить сюда; но что мне было делать? Вы
святого Джо знаете? Учителя Бобби? Ну конечно, вы его знаете! Гилби (с достоинством). Я знаю мистера Джозефа Грэнфела, брата монсеньора
Грэнфела, если это вы о нем говорите. Дора (крайне изумленная, широко раскрывает глаза). Да что вы?!! У этого
старикашки есть брат монсеньор? И вы католики? Понятия не имела, а ведь
с Бобби мы давным-давно знакомы! Впрочем, так всегда бывает: о религии
своих друзей узнаешь в последнюю очередь. Правда? Миссис Гилби. Мы не католики. Но когда Сэмюэлсы поручили воспитание своего
мальчика сыну архидиакона, мистеру Гилби захотелось сделать что-нибудь
в этом роде и для Бобби. А монсеньор - наш клиент. Мистер Гилби
посоветовался с ним о Бобби, и он порекомендовал своего брата, которому
не повезло в жизни, хотя и не по его вине. Гилби (томимый неизвестностью). Ее это не интересует, Мэри. (Доре.) По
какому делу вы пришли? Дора. Боюсь, что это я во всем виновата. Гилби. В чем вы виноваты? Я с ума схожу! Я не знаю, что случилось с
мальчиком! Вот уже четырнадцать дней как он пропал, и... Миссис Гилби. Две недели. Роб. Гилби. ...и с тех пор мы ничего о нем не знаем. Миссис Гилби. Не волнуйся. Роб. Гилби (кричит). Я не могу не волноваться! У тебя нет сердца! Тебе все равно,
что сталось с мальчиком! (Вне себя от волнения садится на стул.) Дора (успокоительно). Вы беспокоились о нем? Ну конечно. Какая я глупая!
Нужно было начать с того, что он в безопасности. Да, он, можно сказать,
находится в самом надежном месте: сидит под замком. Гилби (в ужасе и тоске). О боже! (У него прерывается дыхание.) Стало быть,
говоря о полицейском суде, вы имели в виду скамью подсудимых? О Мэри! О
господи! Что он натворил? Какой ему вынесли приговор? (В отчаянии.) Вы
будете отвечать или хотите, чтобы я вот тут, на этом самом месте, сошел
с ума? Дора (ласково). Отвечу, отвечу, миленький... Миссис Гилби (пораженная такой фамильярностью). Однако! Дора (продолжает). Все расскажу, но вы не беспокойтесь: он цел и невредим. Я
сама вышла только сегодня утром. А какая собралась толпа! И оркестр!
Подумайте только: меня приняли за суфражистку! Дело, видите ли, было
так: святой Джо рассказал, как он был чемпионом-спринтером в колледже. Миссис Гилби. Кем? Дора. Спринтером. Он говорит, что был лучшим в Англии бегуном на сто ярдов.
Мы все отправились в тот вечер в старый коровник. Миссис Гилби. А что это за старый коровник? Гилби (со стоном). Да говорите же скорее. Дора. Ах, какая я глупая! Ну конечно, откуда вам знать! Это такой модный
мюзик-холл в Степни. Мы его называем "старый коровник". Миссис Гилби. Разве мистер Грэнфел водит Бобби по мюзик-холлам ? Дора. Нет, Бобби его водит. Но святой Джо это любит; милый старичок, его
хлебом не корми... Ну-с, так вот, Бобби и говорит мне: "Милочка..." Миссис Гилби (благодушно). Почему он вас называет милочкой? Дора. О, меня все называют милочкой! Такое уж у меня прозвище - "Милочка
Дора". Так вот он и говорит: "Милочка, если ты заставишь старого Джо
пробежать сто ярдов, я тебе презентую этот сквиффер с золочеными
кнопками". Миссис Гилби. Неужели он в глаза называет своего учителя святым Джо?

Гилби в нетерпении хватается за голову.
Дора. А как же его еще называть? Святой Джо и есть святой Джо, а мальчики
все одинаковы. Миссис Гилби. А что такое сквиффер? Дора. Ах, простите! Такое вульгарное выражение! Это концертино. В магазине
на Грин-стрит есть один замечательный - инкрустация из слоновой кости,
с золочеными кнопками, а самый мех из юфти. Бобби знал, как я о нем
мечтаю, но он, бедняжка, не мог пойти на такие расходы, хотя я знаю,
что ему ужасно хотелось мне его подарить. Гилби. Мэри, если ты будешь задавать дурацкие вопросы, я за себя не ручаюсь.
Мальчик сидит в тюрьме, я опозорен, а тебе понадобилось знать, что
такое сквиффер! Дора. Вы не забудьте - кнопки у него золоченые. И за него хотят пятнадцать
фунтов, и ни пенни меньше. Это инструмент для подарка. Гилби (кричит на нее). Где мой сын? Что случилось с моим сыном? Вы мне
ответите или будете трещать о своем сквиффере? Дора. Какой нетерпеливый! Впрочем, миленький, это вам делает честь. А
волноваться нечего: никакого позора нет. Бобби держал себя как
настоящий джентльмен. Вдобавок я одна во всем виновата. Уж так и быть,
признаюсь: я выпила слишком много шампанского. Не то чтобы я была
пьяна, нет, только навеселе, ну и разошлась немножко. И - каюсь - я
хотела пофорсить перед Бобби: ему приглянулась какая-то актриса на
сцене, а она дала понять, будто согласна на все. Видите ли, вы слишком
строго воспитывали Бобби, и когда он закусит удила, никакого удержу
нет. В первый раз вижу юнца, который бы так умел наслаждаться жизнью. Гилби. Не беспокойтесь о том, как его воспитывали, это мое дело. Расскажите
о том, как его перевоспитали, вот это ваших рук дело. Миссис Гилби. О Роб, будь вежлив с леди. Дора. Я к этому и веду, миленький, не нужно так горячиться. Ну-с, так вот,
ночь была прекрасная, лунная, а кеба под рукой не оказалось. Вот мы и
пошли пешком; очень было весело, шли под руку, приплясывали, пели... и
мало ли что еще делали. Выходим на Джемайка-сквер, а там, на углу,
стоит молодой фараон. Вот я и говорю Бобби: "Милый мальчик, если я
заставлю Джо пробежаться - сквиффер мой?" - "Твой, твой, милочка, -
отвечает он,- я тебя люблю". Я напустила на себя самый светский вид и
подхожу к фараону. "Будьте добры, сэр, - говорю я, - скажите, как
пройти на Карик-майнс-сквер?" У меня был такой аристократический вид и
говорила я так любезно, что он тотчас же попался на удочку. "Я,
говорит, никогда не слыхал о таком месте". - "Ну, - говорю я, - и
дурачок же вы после этого!" Щелкнула его сзади по каске, нахлобучила ее
на нос ему и задала лататы. Миссис Гилби. Что задали? Дора. Лататы. А святой Джо за мной! И пари держу, что милый старикашка
никогда так не бегал в своем колледже. Он так-таки и удрал! Когда он
догонял меня на площади, раздался свисток. Тут он пустился во всю
прыть, только я его и видела. А меня сцапали. Вот уж не повезло,
правда? Я напустила на себя самый невинный и благородный вид, но меня
подвела шляпа Бобби. Гилби. А что случилось с мальчиком? Дора. Нет, вы подумайте только! Он замешкался, чтобы посмеяться над
фараоном! Бедная овечка, он думал, что фараон оценит шутку. Об этом-то
он и разглагольствовал, когда те двое, что сцапали меня, подошли
узнать, почему был дан свисток, и меня с собой притащили. Конечно, я
клялась, что никогда в глаза его не видела, но на нем была моя шляпа, а
на мне - его. Фараоны взбесились и выложили все, что могли: будто мы
были пьяны, и безобразничали, и напали на полицию... Я получила
четырнадцать дней без права замены штрафом, потому что, понимаете... Ну
да уж так и быть, скажу вам: я и раньше один раз попалась и получила
предупреждение. Бобби был под судом в первый раз и мог отделаться
штрафом, но у бедного мальчика не осталось денег, а вас он не хотел
подводить и потому не назвал свою фамилию. Ну и, конечно, он не мог
откупиться, а меня оставить в тюрьме. Вот он и отсиживает свой срок. За
него нужно внести четыре фунта. А у меня есть только двадцать восемь
шиллингов. Если я заложу свои платья, мне уж больше ничего не
заработать. Значит, я не могу заплатить штраф и вызволить его. Но если
вы дадите три фунта, я прибавлю еще фунт, и конец делу. А если вы
добрые люди, вы уплатите целиком весь штраф... Но я не хочу на вас
нажимать, я ведь не отрицаю, что одна во всем виновата. Гилби (мрачно). Мой сын в тюрьме! Дора. Э, миленький, бодритесь! Ему это не повредит. Посмотрите на меня: я
четырнадцать дней отсидела - и только отдохнула за это время. Незачем
вам впадать в тоску. Гилби. Позор - вот что меня убивает! И на нем до конца жизни останется
клеймо. Дора. Чепуха! Вы не бойтесь. Я немножко воспитала Бобби: теперь он не такой
неженка, каким был у вас. Миссис Гилби. Бобби совсем не неженка. Его хотели записать в фехтовальный
кружок Христианского союза молодежи, но я, конечно, воспротивилась: ему
могли выбить глаз. Гилби (сердито обращаясь к Доре). Эй, вы, послушайте! Дора. Ух, какой сердитый! Гилби. Ваше веселье неуместно. Это порядочный дом. Явились вы и довели до
беды моего бедного невинного мальчика. Вот такие, как вы, и губят
таких, как он! Дора. Вы, милые старички, всегда так говорите. А думаете совсем другое.
Бобби сам пришел ко мне, - я к нему не ходила. Гилби. А разве он бы пришел, если бы вас не было под рукой? Отвечайте. Надо
полагать, вы знаете, почему он к вам пришел. Дора (сострадательно). Бедняжка! Он так скучал дома. Миссис Гилби. О нет! Я принимаю в первый четверг каждого месяца. А по
пятницам у нас обедают Ноксы. Маргарет Нокс и Бобби почти что
помолвлены. Мистер Нокс - компаньон моего мужа. Миссис Нокс очень
религиозна, но она совсем не скучная. Мы обедаем у них по вторникам.
Значит, каждую неделю - два приятных вечера. Гилби (чуть не плача). Мы делали для сына все, что было в наших силах. Мы
его нисколько не стесняли, мы только устраняли все соблазны. Чего ему
еще нужно? Дора. Видите ли, миленький, ему нужна я, и все тут... И должна вам сказать,
что вы не очень-то со мной любезны. Я его усовещивала, как родная мать,
изо всех сил старалась, чтобы он не сбился с толку. Но что уж тут
скрывать - я сама люблю повеселиться! И у нас обоих голова кружится,
когда на душе легко. Да, боюсь, что мы с ним два сапога пара. Гилби. Не говорите глупостей! Какая там пара! Кто вы и кто он? Как он был
воспитан? Изо дня в день видел перед собой такую религиозную женщину,
как миссис Нокс! Понять не могу, как он дошел до того, чтобы появляться
с вами на улице! (Жалея самого себя.) Я этого не заслужил. Я исполнил
свой родительский долг. Я его оберегал от опасности. (Воспламеняется
гневом.) Таких тварей, как вы, которые пользуются невинностью ребенка,
следовало бы кнутом гонять по всем улицам! Дора. Ну, какая бы я там ни была, я все-таки леди и не позволяю себе
забываться. И вряд ли Бобби понравится, если я вам выложу свое мнение о
вас; ведь если я уж начну говорить, что у меня на уме, мне иной раз не
обойтись без словечек, которые ниже моего достоинства. Но сейчас не до
того: мне нужны деньги, чтобы выручить Бобби, а если вы не хотите
раскошелиться, я разыщу святого Джо - пускай он выудит их у своего
брата, монсеньора! Гилби. Не суйтесь не в свое дело. Мой поверенный все уладит. Я не желаю,
чтобы вы платили штраф за моего сына, словно вы ему свой человек. Дора. Отлично. Стало быть, вы его освободите сегодня? Гилби. А как по-вашему, могу я оставить моего мальчика в тюрьме? Дора. Мне хотелось бы знать, когда его выпустят. Гилби. Хотелось бы? Вы намереваетесь встретить его у ворот тюрьмы? Дора. Так поступила бы любая женщина, которая умеет чувствовать, как леди.
Верно? Гилби (с горечью). Ах, знаю, знаю! Ну что же! Придется, видно, заплатить за
спасение мальчика. Сколько вы возьмете за то, чтобы убраться восвояси и
оставить его в покое? Дора (жалея Гилби и очень добродушно). Что толку, миленький? Ведь есть,
знаете ли, и другие. Гилби. Правда. Я должен отправить его куда-нибудь. Дора. Куда? Гилби. Все равно куда, только бы подальше от вас и вам подобных. Дора. Э, миленький, боюсь, что вам придется отправить его на тот свет! Мне
вас жаль, хотя вы этому, может быть, и не поверите. И по-моему, такие
чувства делают вам честь. Но не могу же я от него отказаться только для
того, чтобы он попал в руки людей, которым я не доверяю, ведь правда? Гилби (вскакивает вне себя). Где же полиция? Где правительство? Где церковь?
Где респектабельность и здравый смысл? Какой от них прок, если мне
приходится спокойно смотреть, как вы присваиваете себе моего сына,
словно он ваш раб, а сами только что сидели в тюрьме за пьянство и
дебош! До чего мы дожили! Дора. Это, миленький, лотерея.

Гилби в бешенстве выбегает из комнаты.
Миссис Гилби (невозмутимо). Где вы купили эти белые кружева? Мне нужно
подобрать кружево к воротничку, а у Пэрри и Джона я ничего не нашла. Дора. У Нага и Пэнтла. Шиллинг четыре пенса. Это машинная работа, но совсем
как ручная. Миссис Гилби. Я никогда не плачу больше шиллинга двух пенсов. Но вы, должно
быть, от природы мотовка. Моя сестра Марта была точь-в-точь такая же.
Платила, сколько бы с нее ни запросили. Дора. В конце концов, миссис Бобби, что такое для вас два пенса? Миссис Гилби (поправляет ее). Миссис Гилби. Дора. Ну конечно, миссис Гилби. Ах, какая я глупая! Миссис Гилби. Должно быть, у Бобби был уморительный вид в вашей шляпе? Зачем
вы поменялись шляпами? Дора. Не знаю. Просто так. Миссис Гилби. Я никогда этого не делала. И чего только люди не выдумывают!
Не понимаю их. А Бобби мне ни разу не говорил, что встречается с вами.
Родной матери не сказал! Дора (не удержавшись). Простите, ну как тут не улыбнуться!

Входит Джогинз.
Джогинз. Мистер Гилби поехал в Уормвуд-Скрабз, мадам. Миссис Гилби. Джогинз, вам случалось бывать в полицейском суде? Джогинз. Да, мадам. Миссис Гилби (слегка шокированная). Надеюсь, вы ни в чем не были замешаны,
Джогинз. Джогинз. Был, мадам. Я был замешан в нарушении закона. Миссис Гилби. А, вот что! Скажите, почему женщину в мужской шляпе
приговаривают к двум неделям, а мужчину в дамской шляпе к одному
месяцу? Джогинз. Я об этом не знал, мадам. Миссис Гилби. Ведь это как будто несправедливо? Правда, Джогинз? Джогинз. Конечно, мадам. Миссис Гилби (Доре, вставая). Ну, до свидания. (Пожимает ей руку.) Очень
рада, что познакомилась с вами. Дора (встает). Что вы, что вы! Это я должна благодарить вас за то, что вы
меня вообще приняли. Миссис Гилби. Простите, я должна пойти распорядиться насчет завтрака. (Идет
к дверям.) Скажите, как это вы называете концертино? Дора. Сквиффер, дорогая моя. Миссис Гилби (задумчиво). Сквиффер... ну конечно. Как забавно! (Уходит.) Дора (заливается неудержимым смехом). Ах, боже мой! Какая прелестная
старушка! Как это вы ухитряетесь не смеяться ? Джогинз. За это мне платят жалованье. Дора (конфиденциально). Послушайте, мой милый, ваша фамилия не Джогинз. Нет
такой фамилии - Джогинз! Джогинз. Мисс Дилейни, мне приказано, чтобы вас здесь не было, когда мистер
Гилби вернется из Уормвуд-Скрабз. Дора. Иными словами, не суйся не в свое дело? Ладно, ухожу. Прощай,
миленький Чарли! (Посылает ему воздушный поцелуй и уходит.)


далее: ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ >>

Бернард Шоу. Первая пьеса Фанни
   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
   ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
   ЭПИЛОГ
   КОММЕНТАРИИ
   ПЕРВАЯ ПЬЕСА ФАННИ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация